Литературное имя
рейтинги, публикации, рецензии, издать и продать книгу
Наш проект позволяет авторам войти в Большую литературу, получить признание и заработать, помогая начинающим: подробнее ...
ИЗДАТЬ КНИГУ БЕСПЛАТНО или ПОЧТИ БЕСПЛАТНО
 
Личный кабинет Выход
Рейтинги
Публикации
Критика
Магазин
Издать книгу
Новости сайта
Словарь терминов
Частые вопросы
О проекте
Анонсы публикаций
Ещё анонсы
Новости сайта
Новости сайта от 29 сентября 2018 года
Как сделать, чтобы Ваша книга продавалась в магазине на сайте
Подписка на новости:
Объявления
Зарегистрируйтесь на сайте и получите 1000 махов и 1000 web-литов для начала работы!
Друзья Гумфонда
Информация
Премия "Бунинская": при­ем за­я­вок до 1 июля 2018 г.
Премия "НОС": при­ем за­я­вок до 31 июля 2018 г.
Литературный конкурс "Кубок Брэдбери": при­ем за­я­вок до 1 сентября 2018 г.
"Премия неправильной дра­ма­ту­р­гии": при­ем за­я­вок до 1 сентября 2018 г.
Литературный конкурс "Чеховская осень": при­ем за­я­вок до 26 октября 2018 г.
Нина А. Строгая - Проза: иное (проза о безысходности, раскаянии, страхе)
Шоколадный 5.1
(18 плюс)

Вначале снег падал будто б в замедленной съемке, будто б цветами белой сакуры или белым яблоневым цветом, падал пушистыми влажными лепестками непрерывно. Непрерывно, мягко лип к лицу, к ресницам и таял на них моментально. Но внезапно завыло, задуло, замело-взвихрило, и Кира совсем задубел. Он забыл дома перчатки да и вообще легко оделся: не рассчитывал задерживаться на прогулке в непогоду. То ли от мороза, который нагнал ломоты в тело и жёстко выслезил глаза и, раскроив грудную клетку невидимым лезвием, проник уже в самое сердце, то ли от жгучего расстройства, тревоги ему вдруг сделалось невозможно тяжело идти. Ноги ныли, застывали, не слушались. Кира то и дело спотыкался и, в конце концов не удержав равновесия, страшно неуклюже, боком завалился в высоченный сугроб.
– Пиз-дец! Приехали, ёпта! – с досадою выругался Кира, тщетно пытаясь выкарабкаться из хрустящей снежной зыбки.
– Держись, парень, – услышал он смешливые, но ободряющие слова и вложил одеревеневшие пальцы в протянутую ему руку.
Спаситель, средних лет, плотный, в дубленке и меховой ушанке мужичок, убедившись, что Кира твердо стоит на ногах, легонько хлопнул его по плечу и ловко заскользил прочь. Кира в свою очередь отряхнулся и, превозмогая кажущуюся неземной сегодня гравитацию и сшибающие и пронизывающие насквозь порывы ветра, по-черепашьи пополз к дому.

*****
– Сокол убежал, – Кира швырнул поводок в угол и туда же – на половик с обувью – отправил кроссовки. – На, хотела постирать? – протянул Вере куртку и поплелся в кухню.
– Ты плачешь? – выворачивая куртку наизнанку и проверяя карманы, спросила вдогонку Вера.
– Ветер сильный… метель. Что-то в глаз попало, – на самом деле Кира был на грани: родное и теплое его шарахалось теперь где-то – быть может, в далеком неизвестном районе – в ночи – одинокое и в ужасе…
Нет, Вера, конечно, – тоже родное и тоже теплое, но она ведь из этой – непонятной, суетной и мрачной жизни, водоворота, в котором ему всё никак не зашвартоваться, не вгнездиться, – временами и сама – непонятная, суетная, мрачная, а Сокол… Сокол – из его. Из того, хоть и на излете, радостного, исполненного дружелюбия и комфорта прошлого.

Ну вот, снова накатило…
И аж челюсть свело от жажды…

Кира вытащил из буфета опрометчиво открыто водворенную туда вернувшейся со смены Верой, обнаруженную им еще с утра бутылку коньяка и плитку шоколада, разместил трофеи на накрытом к ужину столе и опустился перед ним в кресло.
В кухню вошла Вера. Присела на подлокотник и тихо и нежно сказала:
– Кирюш, ну успокойся. Утром оденемся потеплее и сходим поищем. У собачников в парке поспрашиваем. Мне кажется… ну не мог он далеко убежать…
– Я уже был в парке… спрашивал уже, – огрызнулся Кира, потянулся и вынул из лежащей на столе пачки сигарету, прикурил и, откинувшись на спинку кресла, глубоко затянулся и выпустил кольцами дым…

Он уже был в парке. Он уже спрашивал. Собачники, все сплошь знакомые лица, обступили его с сочувственными вздохами, клятвенно обещая, что если встретят Сокола на улице – не оставят, заберут и сразу сообщат.

– Кирочка, он вернется, он обязательно вернется, – поглаживая его по плечу, убаюкивала пожилая женщина, тоже – Вера (он всегда забывал ее отчество), в стареньком, на вид уже как-будто валенке, пальто, в украшенном жучком- брошкою берете, с двумя ухоженными папильонами и неопределенной породы дымчатым бочонком, вьющимися у Кириных ног и поочередно и настырно лезущими к нему на колени, поочередно и настырно лезущими к нему целоваться.

– Да чего ты, Кир, разнюнился?! Все норм будет! Конечно, вернется, умный же пёс у тебя, – взяла мажорную ноту Наташа, мастер спорта по гребле на байдарках, хозяйка нарезающей круги вокруг расположившегося в самом центре парка заброшенного бомбоубежища немецкой овчарки в жестком наморднике.

– Наталка права, хаски – смышленые и преданные собаки. И выносливые. Так что не дрейфь, не замерзнет, зима – рай для них, и потом, он же у тебя в самом расцвете, говорил, пяти еще нет, может, гульнуть малость надумал? – уже совсем бодро, совсем весело подмигнул, посмеиваясь, Олег – арт-директор, благоухающий и импозантный, с молодым, что-то усердно роющим в снегу и фыркающим корги.

Но в тот момент…
В тот момент, когда Кира уже отчаялся высвистать Сокола, когда в окружении внимательных, сердобольных лиц рухнул на мерзлую парковую скамью и с трудом прикурил негнущимися пальцами, он почувствовал, что проникнувший вместе с морозом осколок чего-то инородного и очень-очень опасного проворачивается в сердце; буравит, подтачивает мышцу в кровь. Задохнувшись на мгновение от боли, Кира решил, что это – гвоздь. Последний гвоздь в крышку его гроба. И чем дольше он слушал ободряющие речи, тем больше угнетался, и воспоминания, навсегда, казалось, загнанные в клозет памяти, возвращались разбуженные, укрепленные неведомою темной силой.

…он думал: «Сейчас Вера постарается переключить, постарается заговорить, замурчать, залюбить-занежить, но у нее ничего не получится, на этот раз – нет». Он представлял: вот сейчас, сейчас он хлопнет рюмку, коньяк мягко обожжет глотку – и он спасется. На этот, закровивших вдруг старых ран, старых неизбывных переживаний вечер. Но только на вечер. Ведь после – его снова утянет в болото, в ад. И теперь уже безвозвратно…

Он понимал, он представлял, ведь он уже бывал там, знал ту почву, знал ту зыбкую, вязкую топь, в которую теперь-то уж нырнет до самого дна, застрянет в которой, всосется грязным, прожорливым, смертельным нутром и будет трепыхаться в нём вяло и страшно болезненно, пока… пока не сгниёт заживо или…
…пока заживо не сгорит, как сгорел в старой дачной времянке опущенный, изувеченный, облитый жидкостью для розжига костра случайными приятелями-собутыльниками муж Юлька, его бывшей любовницы, в пору их милования снимающейся синькой с черного дешевой проститутки из соседнего подъезда.

…даже Вера не выручит – вряд ли захочет снова выручать.

– Рюмку-то дай уже! – рявкнул Кира.

Вера ушла в комнату и через непродолжительное время вернулась с непочатой упаковкой икеевских рюмок. Вскрыла коробку, вынула две, поставила их на стол, убрала коробку в буфет и села на стул напротив.

*****

– Ты мой прекрасный худосочный зеленоглазый геккон, – пыталась шутить, пыталась разрядить атмосферу Вера, поглаживая костяшки Кириных пальцев.

– Да падаль я, – Кира отдернул руку.

– Ну что ты говоришь такое! Ты умный, красивый, талантливый… ты поэт!

– Вера… Вера… перестань. Прекрати поебень эту, слышишь?.. Я устал. Не получается ничего, Вера… Не могу я больше каверы лабать для гребаных зажратых упырей, ноги не несут уже в этот помпезный шалман. И писать не могу. Не прёт, не стоит, не стоит больше, понимаешь?

– Кира, Кирочка, тебе 26 всего, ты талантливый, ты еще соберешь свою группу!

– Ну что ты заладила, как попугай: «талантливый, талантливый»! Йэн Кёртис в 23 повесился уже, – горько и зло ухмыльнулся Кира и снова закурил.

– …

– У меня была группа. Антоша и Костян. И даже группа поддержки была. Первые красотки на курсе. Энджи… сучка… невеста моя… эмигрировала, свалила… счастлива замужем за какой-то мелкой сошкой из швейцарского банка, и сестра ее Лорик – тоже. Ирка, их подружка, навсегда, похоже, к Костяну приросла, в бизнесе вместе теперь, с потрохами, ну а чё, деньги напали – не отбиться, да и кто ж в здравом уме отбивается? Короче, не до творчества им теперь.

– Не ходи туда больше.

– …

– Не ходи больше в этот клуб.

– Схуя ли?.. Ты в реанимации на полторы ставки въёбываешь, задницы торчкам и люмпенам подмываешь, а я сяду здесь вальяжно в благородной тоске ориджиналы выдрачивать?

– Ну если сил нет?

– У тебя же есть.

– …

– Мразь… самовлюбленная, самонадеянная мразь, – снова не то зарычал, не то застонал Кира. – Всё… всех проебал, а кого не проебал, по пизде пустил. Мать – и та на меня забила. Мне место на улице, на помойке сдохнуть! – яростно затушил сигарету Кира.

– Кира… ну что ты, ну зачем, Кирюша? – Вера снова взяла его за руку.

– Я расскажу тебе, – снова отстранился Кира, – я уже думал так однажды. Был один случай, еще одна l’avarie…

*****

Представь неприятность: ты – домашний, избалованный мальчик, «комсомолка, спортсменка и просто красавица» – в захолустном областном госпитале, в травме, в темном, глухом, продуваемом сквозняками аппендиксе каком-то коридора – лежишь голый и на все тело перебитый-изломанный, в связи с чем на все тело же иммобилизованный, под тонкой простыней и капельницей, в состоянии лишь чуть повернуть шею, а над тобой нависает – буквально дышит тебе в лицо, клеится, домогается тебя люто смердящий, сизоликий клошар…

Откуда-то, наверное, из буфета доносится грохот… шум, понимаешь, и ярость: с подноса на пол звонко рассыпается алюминиевый инвентарь, взрывается залихватским фасонистым матом буфетчица. А из сестринской – вместе с задорным хохотом сестер – задорно же и ласково струятся «Деревянные лошадки»*…

*****

Мы хоронили моего лучшего друга. Антошу. Мы праздновали его жизнь. Я был подстрекателем. Я обрек своих близких на это празднество.

Я, как обычно, должен был посидеть с ним во время трипа, но – вырубился, просто заснул, ну что же делать – если спать хочется?!

Пока я дрых, Антоша тоже дрых, но, как обычно, бродил при этом сомнамбулой. Он вышел из квартиры и потащился на гребаную крышу, его гребаное тело, его гребаная мышечная масса, форсированная психоделией, потащили Антошу к небу.

Меня разбудила беззвучно и сухо рыдающая мать. На днях только вернулась из клиники неврозов, все слезы оставила там, убивалась по закрытому на десять лет отцу. Будила долго, как в старой комедии, как жена Горбункова, трясла меня за грудки и хлестала, и хлестала, зашедшись, в исступлении, по щекам, а когда разбудила, так же беззвучно и бесслезно расхерачила в щепки мою первую, подаренную в детстве отцом гитару. Две своих рабочих я ликвидировал сам. Вторчал позже на стафф.

Антошу я больше не видел. Когда спустился во двор, его уже накрыли. Помню, я отступил, когда скользкое темно-красное пятно подползло к носкам моих кроссовок, а хоронили – в закрытом гробу, помню, я надел наушники, чтобы не слышать скорбного родительского воя.

Во время панихиды, пока окружающие роняли слезы, я едва не смеялся в голос, я всё думал, я убаюкивался мыслью о том, что Антоша, вероятно, все же не падал, а летел, но не вниз, а вверх. К чему-то завлекательному, к чему-то яркому, сладостному, магнетическому, к чему-то, что заставило его с четвертого взмыть на двенадцатый, толкнуть мешающего его стремительному отрыву, копошащегося в щитке местного электрика на обнаженные клеммы (Ну хоть электрик не в гробу! На панихиде мать сказала, что тот «лежит-пикает датчиками в ожоговом центре») и через минуту сорваться с крыши.

Ну не бежал же он – от!? Не спасался же в слепом, от чего-то, ужасе! Нет, нет! Мой друг парил, плыл. Он не чувствовал габаритов, но не чувствовал и угрозы. И, в конце концов, – прибыл. Не разбился, не раздробился, нет, а влился – плавно, мягко – вместе с несущим его светлым, тёплым, нежным потоком. И размякший, разомлевший в окутавшей его дружелюбной неге, с ласковой иронией, потягивая «Белый русский», наблюдает теперь за скорбными нами из небесного, подсвеченного уютной подсветкой грота…

На поминках мы, конечно, накирялись, убрались в говнище, если по чесноку, а потом слились по-тихому, решили – своей компанией – продолжить на нашем месте, в пригороде; решили отпраздновать Антошину жизнь. Я предложил. Друзья и четырехмесячный тогда, трогательно скалящийся во всю пасть, виляющий хвостом живчик Сокол поддержали единогласно.

Ехали – барагозили: непристегнутые, бухие, ржали-заходились в горячечном каком-то, бутафорском и горьком веселье, горланили хором любимые Антошины «Позорную звезду» и «Ураган»**, чуть ли не танцевали – праздновали, в общем, на всю катушку. Обезьяны, ёпта!

Машин на трассе почти не было, сгущались сумерки, и лихач Костян – шиза бешеная – романтично гнал, обгоняя время от времени все же случавшиеся на пути авто.

В один из таких обгонов Костян, оказавшись на встречке,
Опубликовано: 11.06.2017
орфография и пунктуация автора сохранены
Предыдущая | Следующая | Лента публикаций

Нина А. Строгая

Вид для читателей
Рейтинг публикации: 148
Просмотры: 905, прочтения: 8
Оценки: 1 (средняя 5.0)
Ваш отзыв
Ваша рецензия
Заказные рецензии
[ORD_TBL]
Отзывы
Согласен очень жаль что обрывается на самом интересном месте. Прочитаю продолжение по ссылке.

Кстати, если верить переписки с администрацией - за небольшую сумму (там меньше 100 рублей) можно увеличить объем для публикаций.
Никита Гузь, 13.06.2018 12:42
с удовольствием прочла бы дальше... очень жаль, что обрывается
Мару, 13.06.2017 17:39
Спасибо за отзыв, Марy. Да, к сожалению, объем публикации на Литнейм ограничен. Не знаю, корректно ли рекламировать здесь другие ресурсы, но я все же рискну). Этот рассказ Вы можете дочитать на моей страничке: http://www.proza.ru/2017/05/19/694
Нина А. Строгая, 14.06.2017 09:14
Рецензии
Похожие публикации
Дон Боррзини: Хэллоу!
Дон Боррзини: Жертва искусства
Галина Маркус: Кружочек света
Новые авторы
Марина Улыбышева
Александра Саша Сашнева
Ирина Май
Андрей Коровёнков
Валерий Ржевский
Автор приглашает
Новые книги
Белеющий парус изданья
Алексей Аистов, Дежавю, Серия «ЛИ»
Александр Шапиро, «У истины в долгу» Серия ЛИ
Лео Певзнер, Там, где мы есть
Светлана Авербух, Жаль не войти в прошедший дождь, Серия «ЛИ»
Александр Доков, Агент «М», Серия «ЛИ»
© 2014 – 2018, Литературное имя