Литературное имя
рейтинги, публикации, рецензии, издать и продать книгу
Наш проект позволяет авторам войти в Большую литературу, получить признание и заработать, помогая начинающим: подробнее ...
ИЗДАТЬ КНИГУ БЕСПЛАТНО или ПОЧТИ БЕСПЛАТНО
 
Личный кабинет Выход
Рейтинги
Публикации
Магазин
Издать книгу
Новости сайта
Словарь терминов
Частые вопросы
О проекте
Анонсы публикаций
Лазарь Шестаков:
Грустно,поздний вечер в Гали
Галья Рубина-Бадьян:
Рак-отшельник
Бриарей:
Ружье
Ещё анонсы
Новости сайта
Отчеты о продажах книг авторов
Сайты авторов издательства «ИД РИС»
Подписка на новости:
Объявления
Зарегистрируйтесь на сайте и получите 100 махов и 500 web-литов для начала работы!
Друзья Гумфонда
Информация
Премия "Бунинская": при­ем за­я­вок до 1 июля 2018 г.
Премия "НОС": при­ем за­я­вок до 31 июля 2018 г.
Литературный конкурс "Кубок Брэдбери": при­ем за­я­вок до 1 сентября 2018 г.
"Премия неправильной дра­ма­ту­р­гии": при­ем за­я­вок до 1 сентября 2018 г.
Литературный конкурс "Чеховская осень": при­ем за­я­вок до 26 октября 2018 г.
Нина А. Строгая - Проза: иное (проза о безысходности, раскаянии, страхе)
Шоколадный 5.1
(18 плюс)

Вначале снег падал будто б в замедленной съемке, будто б цветами белой сакуры или белым яблоневым цветом, падал пушистыми влажными лепестками непрерывно. Непрерывно, мягко лип к лицу, к ресницам и таял на них моментально. Но внезапно завыло, задуло, замело-взвихрило, и Кира совсем задубел. Он забыл дома перчатки да и вообще легко оделся: не рассчитывал задерживаться на прогулке в непогоду. То ли от мороза, который нагнал ломоты в тело и жёстко выслезил глаза и, раскроив грудную клетку невидимым лезвием, проник уже в самое сердце, то ли от жгучего расстройства, тревоги ему вдруг сделалось невозможно тяжело идти. Ноги ныли, застывали, не слушались. Кира то и дело спотыкался и, в конце концов не удержав равновесия, страшно неуклюже, боком завалился в высоченный сугроб.
– Пиз-дец! Приехали, ёпта! – с досадою выругался Кира, тщетно пытаясь выкарабкаться из хрустящей снежной зыбки.
– Держись, парень, – услышал он смешливые, но ободряющие слова и вложил одеревеневшие пальцы в протянутую ему руку.
Спаситель, средних лет, плотный, в дубленке и меховой ушанке мужичок, убедившись, что Кира твердо стоит на ногах, легонько хлопнул его по плечу и ловко заскользил прочь. Кира в свою очередь отряхнулся и, превозмогая кажущуюся неземной сегодня гравитацию и сшибающие и пронизывающие насквозь порывы ветра, по-черепашьи пополз к дому.

*****
– Сокол убежал, – Кира швырнул поводок в угол и туда же – на половик с обувью – отправил кроссовки. – На, хотела постирать? – протянул Вере куртку и поплелся в кухню.
– Ты плачешь? – выворачивая куртку наизнанку и проверяя карманы, спросила вдогонку Вера.
– Ветер сильный… метель. Что-то в глаз попало, – на самом деле Кира был на грани: родное и теплое его шарахалось теперь где-то – быть может, в далеком неизвестном районе – в ночи – одинокое и в ужасе…
Нет, Вера, конечно, – тоже родное и тоже теплое, но она ведь из этой – непонятной, суетной и мрачной жизни, водоворота, в котором ему всё никак не зашвартоваться, не вгнездиться, – временами и сама – непонятная, суетная, мрачная, а Сокол… Сокол – из его. Из того, хоть и на излете, радостного, исполненного дружелюбия и комфорта прошлого.

Ну вот, снова накатило…
И аж челюсть свело от жажды…

Кира вытащил из буфета опрометчиво открыто водворенную туда вернувшейся со смены Верой, обнаруженную им еще с утра бутылку коньяка и плитку шоколада, разместил трофеи на накрытом к ужину столе и опустился перед ним в кресло.
В кухню вошла Вера. Присела на подлокотник и тихо и нежно сказала:
– Кирюш, ну успокойся. Утром оденемся потеплее и сходим поищем. У собачников в парке поспрашиваем. Мне кажется… ну не мог он далеко убежать…
– Я уже был в парке… спрашивал уже, – огрызнулся Кира, потянулся и вынул из лежащей на столе пачки сигарету, прикурил и, откинувшись на спинку кресла, глубоко затянулся и выпустил кольцами дым…

Он уже был в парке. Он уже спрашивал. Собачники, все сплошь знакомые лица, обступили его с сочувственными вздохами, клятвенно обещая, что если встретят Сокола на улице – не оставят, заберут и сразу сообщат.

– Кирочка, он вернется, он обязательно вернется, – поглаживая его по плечу, убаюкивала пожилая женщина, тоже – Вера (он всегда забывал ее отчество), в стареньком, на вид уже как-будто валенке, пальто, в украшенном жучком- брошкою берете, с двумя ухоженными папильонами и неопределенной породы дымчатым бочонком, вьющимися у Кириных ног и поочередно и настырно лезущими к нему на колени, поочередно и настырно лезущими к нему целоваться.

– Да чего ты, Кир, разнюнился?! Все норм будет! Конечно, вернется, умный же пёс у тебя, – взяла мажорную ноту Наташа, мастер спорта по гребле на байдарках, хозяйка нарезающей круги вокруг расположившегося в самом центре парка заброшенного бомбоубежища немецкой овчарки в жестком наморднике.

– Наталка права, хаски – смышленые и преданные собаки. И выносливые. Так что не дрейфь, не замерзнет, зима – рай для них, и потом, он же у тебя в самом расцвете, говорил, пяти еще нет, может, гульнуть малость надумал? – уже совсем бодро, совсем весело подмигнул, посмеиваясь, Олег – арт-директор, благоухающий и импозантный, с молодым, что-то усердно роющим в снегу и фыркающим корги.

Но в тот момент…
В тот момент, когда Кира уже отчаялся высвистать Сокола, когда в окружении внимательных, сердобольных лиц рухнул на мерзлую парковую скамью и с трудом прикурил негнущимися пальцами, он почувствовал, что проникнувший вместе с морозом осколок чего-то инородного и очень-очень опасного проворачивается в сердце; буравит, подтачивает мышцу в кровь. Задохнувшись на мгновение от боли, Кира решил, что это – гвоздь. Последний гвоздь в крышку его гроба. И чем дольше он слушал ободряющие речи, тем больше угнетался, и воспоминания, навсегда, казалось, загнанные в клозет памяти, возвращались разбуженные, укрепленные неведомою темной силой.

…он думал: «Сейчас Вера постарается переключить, постарается заговорить, замурчать, залюбить-занежить, но у нее ничего не получится, на этот раз – нет». Он представлял: вот сейчас, сейчас он хлопнет рюмку, коньяк мягко обожжет глотку – и он спасется. На этот, закровивших вдруг старых ран, старых неизбывных переживаний вечер. Но только на вечер. Ведь после – его снова утянет в болото, в ад. И теперь уже безвозвратно…

Он понимал, он представлял, ведь он уже бывал там, знал ту почву, знал ту зыбкую, вязкую топь, в которую теперь-то уж нырнет до самого дна, застрянет в которой, всосется грязным, прожорливым, смертельным нутром и будет трепыхаться в нём вяло и страшно болезненно, пока… пока не сгниёт заживо или…
…пока заживо не сгорит, как сгорел в старой дачной времянке опущенный, изувеченный, облитый жидкостью для розжига костра случайными приятелями-собутыльниками муж Юлька, его бывшей любовницы, в пору их милования снимающейся синькой с черного дешевой проститутки из соседнего подъезда.

…даже Вера не выручит – вряд ли захочет снова выручать.

– Рюмку-то дай уже! – рявкнул Кира.

Вера ушла в комнату и через непродолжительное время вернулась с непочатой упаковкой икеевских рюмок. Вскрыла коробку, вынула две, поставила их на стол, убрала коробку в буфет и села на стул напротив.

*****

– Ты мой прекрасный худосочный зеленоглазый геккон, – пыталась шутить, пыталась разрядить атмосферу Вера, поглаживая костяшки Кириных пальцев.

– Да падаль я, – Кира отдернул руку.

– Ну что ты говоришь такое! Ты умный, красивый, талантливый… ты поэт!

– Вера… Вера… перестань. Прекрати поебень эту, слышишь?.. Я устал. Не получается ничего, Вера… Не могу я больше каверы лабать для гребаных зажратых упырей, ноги не несут уже в этот помпезный шалман. И писать не могу. Не прёт, не стоит, не стоит больше, понимаешь?

– Кира, Кирочка, тебе 26 всего, ты талантливый, ты еще соберешь свою группу!

– Ну что ты заладила, как попугай: «талантливый, талантливый»! Йэн Кёртис в 23 повесился уже, – горько и зло ухмыльнулся Кира и снова закурил.

– …

– У меня была группа. Антоша и Костян. И даже группа поддержки была. Первые красотки на курсе. Энджи… сучка… невеста моя… эмигрировала, свалила… счастлива замужем за какой-то мелкой сошкой из швейцарского банка, и сестра ее Лорик – тоже. Ирка, их подружка, навсегда, похоже, к Костяну приросла, в бизнесе вместе теперь, с потрохами, ну а чё, деньги напали – не отбиться, да и кто ж в здравом уме отбивается? Короче, не до творчества им теперь.

– Не ходи туда больше.

– …

– Не ходи больше в этот клуб.

– Схуя ли?.. Ты в реанимации на полторы ставки въёбываешь, задницы торчкам и люмпенам подмываешь, а я сяду здесь вальяжно в благородной тоске ориджиналы выдрачивать?

– Ну если сил нет?

– У тебя же есть.

– …

– Мразь… самовлюбленная, самонадеянная мразь, – снова не то зарычал, не то застонал Кира. – Всё… всех проебал, а кого не проебал, по пизде пустил. Мать – и та на меня забила. Мне место на улице, на помойке сдохнуть! – яростно затушил сигарету Кира.

– Кира… ну что ты, ну зачем, Кирюша? – Вера снова взяла его за руку.

– Я расскажу тебе, – снова отстранился Кира, – я уже думал так однажды. Был один случай, еще одна l’avarie…

*****

Представь неприятность: ты – домашний, избалованный мальчик, «комсомолка, спортсменка и просто красавица» – в захолустном областном госпитале, в травме, в темном, глухом, продуваемом сквозняками аппендиксе каком-то коридора – лежишь голый и на все тело перебитый-изломанный, в связи с чем на все тело же иммобилизованный, под тонкой простыней и капельницей, в состоянии лишь чуть повернуть шею, а над тобой нависает – буквально дышит тебе в лицо, клеится, домогается тебя люто смердящий, сизоликий клошар…

Откуда-то, наверное, из буфета доносится грохот… шум, понимаешь, и ярость: с подноса на пол звонко рассыпается алюминиевый инвентарь, взрывается залихватским фасонистым матом буфетчица. А из сестринской – вместе с задорным хохотом сестер – задорно же и ласково струятся «Деревянные лошадки»*…

*****

Мы хоронили моего лучшего друга. Антошу. Мы праздновали его жизнь. Я был подстрекателем. Я обрек своих близких на это празднество.

Я, как обычно, должен был посидеть с ним во время трипа, но – вырубился, просто заснул, ну что же делать – если спать хочется?!

Пока я дрых, Антоша тоже дрых, но, как обычно, бродил при этом сомнамбулой. Он вышел из квартиры и потащился на гребаную крышу, его гребаное тело, его гребаная мышечная масса, форсированная психоделией, потащили Антошу к небу.

Меня разбудила беззвучно и сухо рыдающая мать. На днях только вернулась из клиники неврозов, все слезы оставила там, убивалась по закрытому на десять лет отцу. Будила долго, как в старой комедии, как жена Горбункова, трясла меня за грудки и хлестала, и хлестала, зашедшись, в исступлении, по щекам, а когда разбудила, так же беззвучно и бесслезно расхерачила в щепки мою первую, подаренную в детстве отцом гитару. Две своих рабочих я ликвидировал сам. Вторчал позже на стафф.

Антошу я больше не видел. Когда спустился во двор, его уже накрыли. Помню, я отступил, когда скользкое темно-красное пятно подползло к носкам моих кроссовок, а хоронили – в закрытом гробу, помню, я надел наушники, чтобы не слышать скорбного родительского воя.

Во время панихиды, пока окружающие роняли слезы, я едва не смеялся в голос, я всё думал, я убаюкивался мыслью о том, что Антоша, вероятно, все же не падал, а летел, но не вниз, а вверх. К чему-то завлекательному, к чему-то яркому, сладостному, магнетическому, к чему-то, что заставило его с четвертого взмыть на двенадцатый, толкнуть мешающего его стремительному отрыву, копошащегося в щитке местного электрика на обнаженные клеммы (Ну хоть электрик не в гробу! На панихиде мать сказала, что тот «лежит-пикает датчиками в ожоговом центре») и через минуту сорваться с крыши.

Ну не бежал же он – от!? Не спасался же в слепом, от чего-то, ужасе! Нет, нет! Мой друг парил, плыл. Он не чувствовал габаритов, но не чувствовал и угрозы. И, в конце концов, – прибыл. Не разбился, не раздробился, нет, а влился – плавно, мягко – вместе с несущим его светлым, тёплым, нежным потоком. И размякший, разомлевший в окутавшей его дружелюбной неге, с ласковой иронией, потягивая «Белый русский», наблюдает теперь за скорбными нами из небесного, подсвеченного уютной подсветкой грота…

На поминках мы, конечно, накирялись, убрались в говнище, если по чесноку, а потом слились по-тихому, решили – своей компанией – продолжить на нашем месте, в пригороде; решили отпраздновать Антошину жизнь. Я предложил. Друзья и четырехмесячный тогда, трогательно скалящийся во всю пасть, виляющий хвостом живчик Сокол поддержали единогласно.

Ехали – барагозили: непристегнутые, бухие, ржали-заходились в горячечном каком-то, бутафорском и горьком веселье, горланили хором любимые Антошины «Позорную звезду» и «Ураган»**, чуть ли не танцевали – праздновали, в общем, на всю катушку. Обезьяны, ёпта!

Машин на трассе почти не было, сгущались сумерки, и лихач Костян – шиза бешеная – романтично гнал, обгоняя время от времени все же случавшиеся на пути авто.

В один из таких обгонов Костян, оказавшись на встречке,
Опубликовано: 11.06.2017
орфография и пунктуация автора сохранены
Предыдущая | Следующая | Лента публикаций

Нина А. Строгая

Вид для читателей
Рейтинг публикации: 148
Просмотры: 797, прочтения: 8
Оценки: 1 (средняя 5.0)
Ваш отзыв
Ваша рецензия
Заказные рецензии
[ORD_TBL]
Отзывы
Согласен очень жаль что обрывается на самом интересном месте. Прочитаю продолжение по ссылке.

Кстати, если верить переписки с администрацией - за небольшую сумму (там меньше 100 рублей) можно увеличить объем для публикаций.
Никита Гузь, 13.06.2018 12:42
с удовольствием прочла бы дальше... очень жаль, что обрывается
Мару, 13.06.2017 17:39
Спасибо за отзыв, Марy. Да, к сожалению, объем публикации на Литнейм ограничен. Не знаю, корректно ли рекламировать здесь другие ресурсы, но я все же рискну). Этот рассказ Вы можете дочитать на моей страничке: http://www.proza.ru/2017/05/19/694
Нина А. Строгая, 14.06.2017 09:14
Рецензии
Похожие публикации
Дон Боррзини: Хэллоу!
Дон Боррзини: Жертва искусства
Галина Маркус: Кружочек света
Новые авторы
Ольга Киркина
Бриарей
Алекс Архипов
Тейлор Террариан
Егдже Велкаяйев
Автор приглашает
Новые книги
Дуракам закон не писан
Миф о Женщине
Героиня романа
Дырка от бублика 2
Любимец Израиля
Красная пара
© 2014 – 2018, Литературное имя