Литературное имя
рейтинги, публикации, рецензии, издать и продать книгу
Наш проект позволяет авторам войти в Большую литературу, получить признание и заработать, помогая начинающим: подробнее ...
Заработать 5000 махов в конкурсе "ОТЗЫВ-ЧЕМПИОН"
 
Личный кабинет Выход
Рейтинги
Публикации
Критика
Магазин
Издать книгу
Новости сайта
Конкурсы
Частые вопросы
О проекте
Новости сайта
Проблемы с доставкой почты от сайта и обменом литов
Список СМИ, куда доставляются книги курьером
Подписка на новости:
Анонсы публикаций
Бриарей:
Гусь
Миал Ахор:
Соловьи
Барамунда:
Ты спросишь: изменил?
Ещё анонсы
Объявления
Зарегистрируйтесь на сайте и получите 1000 махов и 1000 web-литов для начала работы!
Информация
Литературный конкурс "Кни­гу­ру": при­ем за­я­вок до 15 ию­ля 2019 г.
Литературный конкурс "Мо­но­ЛИТ": при­ем за­я­вок до 25 ию­ля 2019 г.
Литературный конкурс "Ру­с­с­кие ри­ф­мы": при­ем за­я­вок до 31 ав­гу­с­та 2019 г.
Конкурс "Лу­ч­шее имя для зве­з­ды": при­ем за­я­вок до 30 се­н­тя­б­ря 2019 г.
Премия "Чи­тай Ро­с­сию" за лу­ч­ший пе­ре­вод: при­ем за­я­вок до 30 ап­ре­ля 2020 г.
Нина А. Строгая - Проза: иное (проза о боли, смерти, чувстве вины, преступлении)
Смерть на Копе*
основано на реальных событиях

Из записок на полях школьной тетради

Мой приемный отец… один из моих приемных отцов – ну, что поделаешь, никак не ужился я ни в одном из определенных для меня «теплых родительских» гнезд. Так вот, мой приемный отец был человеком хладнокровным, непоколебимым, в себе, в своей правоте уверенным, и порядок – то, как, по его мнению, должно быть, у себя ли, или во всем королевстве, – ценил превыше всего.

Он любил четкость. Четкость линий, преимущественно – разделительных, и определенность – красок: мир для него состоял лишь из черного и белого. Никаких полутонов – так проще, и так – правильно. Не зря так придумано, не зря заведено, если бы было не так, наступил бы хаос. А то, что так заведено и так правильно, отцу подсказывал его многолетний опыт. Опыт службы в полиции – все ее инструкции, четкие установки. На его памяти любая, даже самая мирная на первый взгляд демонстрация, самый безобидный на первый взгляд пикет – хлюпиков, к примеру, гринписовцев, что уж говорить о громких безобразных шествиях «уродов-фанатов», – редко когда не заканчивались дракой, погромом. Ох, как же отец презирал «черное» племя последних. Презирал всею своей душой, всею своей душой истинного блюстителя порядка. От этого стада, этого скота, этих, как брезгливо фыркал отец, ублюдков один ведь только мусор: груды битого стекла, кровоточащие сизые носы да лужи блевотины в подворотнях!.. «Была б моя воля, жёг бы шваль напалмом, топил бы, как крыс в канаве», – не стеснялся в выражениях он. Посему отец давно уже принял для себя, записал как закон, выработал как рефлекс: как только человек – будь это еле стоящий на ногах пьяный фанат или же, на тот самый первый взгляд, безобидный защитник природы – переступает ту самую невидимую для него, но всегда явственно различимую для отца демаркационную линию – срочно опускать пластиковое забрало и включать брандспойт! Действовать строго согласно инструкции. Действовать жёстко, несмотря ни на что.

Как-то раз мой приемный отец решил, что пора, и преподал мне – семилетнему, трепетному, малахольному – урок того самого «как заведено и что значит порядок»: отрубил голову декоративному петушку – другу, с которым я игрался на «бабушкиной» ферме, после чего, на моих глазах, установил трофей на лапу гордо вздернувшего свой морковный нос, слепленного во дворе двумя моими старшими «сестрами» снеговика, что за несколько секунд оделась в нарядную рождественскую варежку. «Петух старый – пора и честь знать!.. А ты… Чего это ты?.. Тоже мне, распустил нюни! По твари безмозглой?! Слушай, сын, мясо – пусть и на ножках – придумано не для игр, а в духовку, в суп. Для того, чтобы человек развивался, становился сильным, соображал лучше. Человек с младенчества и всю свою жизнь должен есть мясо, понял?.. Только так, понял меня?! Не будешь есть мясо – вырастешь идиотом, таким же безмозглым, как этот петух. И однажды, когда зазеваешься, кто-то вот точно так же снесет тебе кочан, понял меня, сын?!» – назидал меня обомлевшего, вот-вот готового разреветься «отец».

Нет, «папа», я ничего не понял ни тогда, ни сейчас – уже будучи старшеклассником – не проникся твоей суровой философией. Единственным результатом твоего урока, «папа», стало то, что я не перевариваю мясо, даже смотреть на него без тошноты не могу, и то еще, что я терпеть не могу констеблей: я презираю их, плюю на них и на охраняемые ими порядки…

*****

Перед входом вдоль забора – столпотворение. До начала игры всего пятнадцать минут, а мы, несмотря на то, что затерты в самую гущу, ни на шаг не приблизились к турникетам. Я нервничаю, Дэйви и По нервничают, и вместе с другими, такими же, как мы, скаузерами** в нетерпении то и дело огрызаемся на протискивающихся время от времени сквозь наши раздраженные ряды констеблей: один, конный, вообще застрял. Плотно в человечьем потоке. Склоняется в седле – орет что-то, машет своими ручонками в черных перчатках, ругается, раздает приказы, брызжет слюной на фанатов. Они – на него…

Но в какой-то момент, когда атмосфера уже накаляется до неистовства, громко, в рупор спрашивают, у всех ли есть билеты. В ответ над головами мгновенно взмывают доказательства. Машем-шелестим своими и мы. А через минуту – о чудо! – открывают боковые ворота. Опасное, громкое негодование сменяется громким ликованием – наша когорта устремляется в проход. Никто нас не сдерживает, не направляет – за воротами ни одного констебля в поле зрения.

Прямо по курсу – туннель, ведущий в два центральных сектора Копа, какой-то подросток с банкой газировки в руке окликает: «Там биток уже! И ни черта не видно!» Дэйви и По отделяются, машут мне, давая понять, что идут на верхнюю трибуну, я же – спешу и, не глядя на них, вливаюсь с толпою в туннель.

Пройдя его, а вернее, проплыв, но не наслаждаясь течением, не расслабленно балдея, а будто бы тараня своим телом и еле сдерживая неимоверной какой-то силы напор чужих тел сзади, я оказываюсь, наконец, в секторе. «Биток – мягко сказано», – думаю я, протискиваясь вперед; мне нужно к полю, к воротам – там, в центре, у разделительной решетки меня давно уже ждёт Джен.

Протискиваться оказывается сложно, практически невозможно, так же, как и вернуться обратно в туннель. Скандируя и приветственно вскидывая руки, люди то и дело задевают друг друга, а сзади подпирают вновь прибывающие, заставляя уплотняться и без того буквально спаянные ряды. Духота – страшная, я уже весь взмок и испытываю нечто вроде клаустрофобии, нечто подобное испытывают, кажется, все – ну, по крайней мере, все те, кто находится со мною рядом, кто буквально дышит мне в лицо.

Нас периодически раскачивает. Мы смеемся в радостном единении, в радостном предвкушении, но больше, кажется, нервно, от уже начинающейся внутри каждого паники. Мы понимаем: что-то не так. Не там, на поле (толком уже и не возможно рассмотреть, что там происходит), но здесь, в нашем набитом до отказа секторе.

От центра меня сильно снесло в сторону, а после очередной волны я с трудом удерживаюсь на ногах, да и удерживаюсь только потому, что меня больно прибивает к решетке между секторами. «Еще одна такая – и будет травма», – проносится у меня в голове. О том, чтобы пробраться вглубь и найти там Джен, я уже не думаю. Как не думаю уже и том, что происходит на поле. Меня начинает затирать. Меня начинает затирать со всех сторон. Буквально как судно во льдах. Я уже не могу развернуться, с трудом могу пошевелиться. Мне слышится стон. Затем всхлип. Свисток к началу игры сливается с громогласным ревом трибун, в котором мне не слышится, но я явственно различаю чей-то крик, пронзительный крик о помощи. И тогда я хватаюсь за решетку. Насколько возможно высоко. Подтягиваюсь с тяжким усилием, со «скрипом», словно ржавый болт из стянувшей его намертво древней, закисшей гайки, вывинчиваюсь, отталкиваюсь от чьего-то плеча, заползаю на перекладину и переваливаюсь в соседний сектор. По сравнению с нашим он кажется пустым. И когда я смотрю вниз на наш загон, мне становится окончательно ясно: дело дрянь. И чем ближе к полю, к тем самым козырным местам прямо за воротами, одно из которых занимает сейчас Джен, тем дряннее: людей буквально смяло. Если бы я сейчас же не выбрался, то вот так же спрессовало бы, смяло бы и меня.

С выскакивающим из груди сердцем я добираюсь до решетки, огораживающей болельщиков от поля, прошу таких же, как я, шокированных начавшимся страшным месивом и истошными криками в соседнем секторе парней подсадить меня. На минуту зависаю над решеткой, препираясь с констеблем, который пытается отцепить мои руки и загнать обратно, но не сдаюсь – валюсь на него, оба мы валимся на кромку. Расцепляемся, отпинываемся друг от друга и благополучно расстаемся. Заклятыми врагами.

Стадион скандирует, стадион ревет – штанга!

Какое-то время я тупо мечусь вдоль двух центральных секторов, вдоль решетки, с которой выбравшиеся на волю счастливцы делают знаки задним рядам отступить (было б куда!), которую затем пытаются раскачать-разорвать, ну хоть как-то ослабить тиски смертельной ловушки; я вижу искаженные страданием лица, вмятые… впечатанные в решетку тела. Я хочу, но еще больше – не хочу разглядеть среди них жену. Кто-то истошно орет: «Вытащите нас!», кто-то истошно орет, требуя открыть двери. Сверкают вспышки фотокамер, лает собака. Мужчина вступает в спор, а затем в бой с блюстителем порядка. Вереница таких же блюстителей мчится своему на подмогу. Констебли пытаются загонять выбирающихся по головам людей, людей, выползающих из то открывающихся, то закрывающихся узких дверок, обратно в сектора – они что, идиоты?!! Звучит свисток рефери. Стадион в недоумении – зачем прервали матч? – продолжает скандировать гимны-поддержки своим командам.

– Что ты стоишь! Надо же что-то делать! – рычу я на своего ровесника констебля, с которым внезапно сталкиваюсь лбом на кромке. А может, я рычу на бездействующего себя?
– Не было приказа, – отвечает он.
Мне хочется схватить этого хоть и заметно колеблющегося, но упертого, глядящего зорким, не сказать чтобы соколиным, но каким-то ужасно гордым, петушиным взглядом чистенького юного паиньку за лацканы его тщательно выглаженного форменного тренча и встряхнуть хорошенько, нет – что еще лучше – съездить костяшками по его надменной, выхоленной роже, вломить кулаком в только что не напудренную скулу его, но светлое, доброе, таки разбуженное Джен за время нашей совместной жизни «я» противится, ощетинивается, вынуждает отступиться.
– Там же люди… – сжимаю я кулаки, – им плохо, они же ум… задыхаются! – я не могу произнести слова «умирают», не могу озвучить то, что в проклятом загоне умерла уже, наверное, моя жена.

Тем временем все больше людей покидает загон.

Самостоятельно выбравшиеся из давки либо отходят чуть дальше на поле и тут же падают – на колени, на траву, либо ложатся, расстегивая одежду, облегчая себе доступ воздуха, либо тотчас же бросаются на помощь оставшимся в аду: вытаскивают-выдергивают бездыханных через маленькие дверцы в заграждении, через него же принимают передаваемых им над головами, укладывают на траву, пытаются реанимировать, бегут и выламывают рекламные щиты, чтоб использовать как носилки, бегут искать врачей…

Я никуда не бегу, стою, застыв мумией, настолько я ошеломлен происходящим. И здесь на поле меня тоже быстро оттесняют. Кажется, что констебли, никак не врубающиеся в серьезность происходящего, по большей части только мешают, ну, конечно – они же, как всегда, пытаются выполнять свою работу, пытаются предотвратить хаос… Людей – пострадавших и спасателей, самих же болельщиков – становится все больше. Уже не видно ворот. Однако жену свою я все-таки вижу. Я вдруг вижу Джен. Она идет прямо на меня. Пошатываясь. С двух сторон под руки её поддерживают двое парней…

Мы опускаемся на траву. Минуту или две Джен просто сидит неподвижно, приходя, как я думаю, в себя. Ничто не настораживает в ее состоянии, разве что жуткая бледность и повисшая плетью рука.
– Нерв пережало… надеюсь, не придется ампутировать, – пытается шутить Джен. – Помоги лечь, – и медленно валится ниц. – Вот так, да. На бок, да…
– Что я… Скажи, что мне делать? Скажи, Джен, как помочь? Подожди, Джен, я видел доктора! Сейчас позову, Джен! Или скажи… Скажи, что мне сделать, Джен? Покажи, Джен! – тараторю я во внезапно забравшем меня, леденящем отчаянии, пытаюсь подняться – звать, бежать – за помощью, но жена останавливает, некрепко сжав пальцами мое запястье.
– Ничего, ничего… Оставь, Крис… Долго объяснять, Крис, – еле слышно выдыхает она; она, кажется, почти не дышит.
– Джен… Джен, пожалуйста…
– Крис… так красиво сплетаются солнечные лучики с твоими волосами... Какое яркое сегодня солнце… Ты – солнце… Ты такой красивый, Крис… Будь осторожен, Рыжик, следи за собой, Рыжик, – ее пальцы слабеют, размыкаются. Она закрывает глаза.

Я закрываю лицо руками. Я еле сдерживаю слезы: я сижу и терзаюсь муками совести, я сижу и бездействую, не слишком ли будет еще и разрыдаться?

Кто-то трясет меня за плечо, кто-то заставляет подняться, кто-то велит помогать укладывать Джен на выломанный кем-то же рекламный щит и нести на нем Джен к выходу, со стадиона
Опубликовано: 09.06.2017
орфография и пунктуация автора сохранены
Предыдущая | Следующая | Лента публикаций

Нина А. Строгая

Вид для читателей
Рейтинг публикации: 159
Просмотры: 1111, прочтения: 4
Оценки: 2 (средняя 5.0)
Ваш отзыв
Заказные рецензии
[ORD_TBL]
Отзывы
Ваше творчество - не оставляет равнодушных, кому-то нравится, другим нет. В любом случае - все на высоком нерве, по правде и искренне.
Алекс, 16.07.2018 17:10
Спасибо за отзыв, Алекс!
Нина А. Строгая, 17.07.2018 09:02
Основано на реальных событиях? А когда это произошло?
Автор передал переживания героя, так словно читаешь его дневник и сопереживаешь. Хочется надеяться, что все-таки жена выжила.
Никита Гузь, 07.06.2018 11:14
Окончание и послесловие см. здесь: http://www.proza.ru/2017/01/11/1158
Никита, благодарю Вас за внимание к моему творчеству.
Нина А. Строгая, 07.06.2018 11:53
Да, этому сайту явно не хватает объема для текста - это пожалуй главный минут для прозаиков. Прочитал продолжение и послесловие - вы молодцы что пишете о таких важных вещах.
Никита Гузь, 07.06.2018 12:04
Рецензии
Похожие публикации
Дон Боррзини: Два толстяка в одном ПАЗу
Дон Боррзини: Плотник Герасим
Виктор Пелевин: Спи
Сергей Фофанов: Ему не за что было зацепиться
Андрей Титов: Последний день отпуска
Андрей Титов: Таня, Танечка, Танюша (начало)
Андрей Титов: Таня, Танечка, Танюша ( окончание)
Олег Букач: И радуга распалась
Новые авторы
Павел Черкашин
Анастасия Аликберова
Заказы на рецензии
Аластрум
Автор приглашает
Новые книги
Жизнь номер раз
Последний демон рая
Я поступила в университет
...всё во Всём
Нуар в таёжных тонах
© 2014 – 2019, Литературное имя. Администрация
Публикации на взаимовыгодной основе